Vice
· Шестирукий
· Дым
· Прости... Бал кончен. Люстры меркнут...
· Без крыльев, как дым
· Пустой графин
· Человек без имени
· Жалоба рыбака
· Серебряный век
· Вдова
· Венера
· Анкор, ещё анкор!
Шестирукий Будь у меня семь глаз, я продал бы четыре. Будь у меня шесть рук — я три бы оторвал. Что мне держать, что видеть в этом мире, Где призраки не дышат из зеркал? Зачем метаться в паутине улиц, И, разорвав, на новый круг попасть? Зачем мне прятаться, униженно сутулясь, Покуда не сомкнётся злая пасть?.. Зачем глаза и руки мне — не знаю, Так лучше их на рынок отнесу, Где ласковый купец в них алчный взгляд вонзает И прячет в заспиртованный сосуд... Но если б не родился я крылатым, Я точно бы себе их сделал сам — Из темноты ночной, кроваво-ржавой ваты: И улетел бы в гости к небесам... Но крылья есть — и, только ночь наступит, Облизывая пропасти витрин, Я выхожу, до боли стиснув зубы, Проваливаюсь в дымный лабиринт... Дым О дым! скрываешь боль и прячешь униженье В свой серый непорочный балахон, И в душу, на цветок слетевший махаон, Крадёшься ты — крадешь души движенье. И спит на пыльном ложе в небесах Мой разум, крылья обессиленно раскинув, Но мертвенная язвы короста Сквозь темень глаз твоих уже не покрывает спину. О дым! во мне ты дышишь глубиной В беспамятстве растлевшегося мира, И всё легко: и мне не горше гной Отвергнутого Счастья Эликсира... * * * Прости... Бал кончен. Люстры меркнут, Хламидой пепельной рассвет Едва сквозь тюлевую сеть Сочится двадцать первым веком. Все сгинули, и я один, Отбросив маску в пустошь зала, У ног твоих застыл устало, И сердце мечется в груди, А в тишине две нити пульса Переплелись в одну — двойную — Вокруг, незримые, танцуют, Как будто слышат звуки вальса, Как будто призрачные скрипки Ещё растаять не успели И где-то шепчутся несмело, Тая печальные улыбки. Но лишь вдохну — и звон трамвая В неясной заоконной дали Хрусталь иллюзии раздавит. Пустая зала замирает В томящем утреннем покое, Предчувствуя, как полноводно Низринет небо сон свободный И нас заботливо умоет... А ты бледна и молчалива, Задумчивая; светотенью Заворожённые растенья Тебя укрыли кропотливо. И я безмолвно очарован, Забыл слова и буквы бросил В свою немыслимую осень, Мой взгляд навек к тебе прикован. ...Здесь было много разных масок. Ещё недавно всё горело, Искрясь и плавясь, но не грело, Блестело разнорядью красок, И мишура пустых воззваний, И опустевшие глазницы — Здесь было всё, но эти лица Ни бледной тени не оставят В убежище, где мы незримо Ещё один рассвет встречаем, И этой тишиной венчаем Новорождённый возглас мира... Без крыльев, как дым ...Без крыльев, как дым... Умереть молодым Легче, чем падать в старость. Легче, чем знать: Впереди ничего не осталось... Лети, лепесток, Сквозь юг на восток — На память её ладони Коснись невзначай, Ведь больше никто не тронет... Девять шагов На грани миров Острее, чем иглы, ранят. И боль свои губы К ранам моим протянет... ...Без крыльев, как дым... И все, кто был с ним, Смеются над синим гробом — Последний приют Оказался публичным домом... Пустой графин Пустой графин. Исполненный страданий шум Качает голову в нервических объятьях И неутешно сетует горячим шёпотом О том, что рвётся, рвётся на краю Всё самое святое, и на дне графина В последней капле утонула муха. Я, запрокинув голову, уже едва дышу, И Солнце серое измазано в побелке — Играет бликом на слезе стекла, Себя испепелившей бдением всенощным. Ещё не растворился дым, Химеры, крадучись, спешат пробраться в спальню, Меня оставив умирать В кровавой луже самосозерцаний. Пустой графин. Человек без имени Мечтать невинно о себе от третьего лица. Глаза — не зеркало души! Разбить стекляшки, И таять, таять без следа (и без конца) В подвале душном Вавилонской Башни... Я имени себе не дал. Я скуп. Я обменял на тень себе вторую душу, И восемь жизней, как стакан песку, Швырнул в пустыню, горизонту — в рожу! Я филигранно сделанный алмаз, Таящий трещину, наполненную мразью, И на щеке горит арабской вязью: «Не верь алмазам. Все алмазы — грязь» Мне тошно в это тело прятать дух, Делить с собой своё же отраженье. И если я не слеп сегодня, значит, глух, — Ловец изъянов, певчий униженья... Он имени себе не дал. Лица Не извратил сей пламенной печатью. Мечтает о себе от третьего лица, Когда смеётся на коленях у распятья... Жалоба рыбака Горе ты моё, седое, Да порви ж ты сети, горе, Уплывай в далёко царство, В тридесято море. Горе ты моё седое, Да минуй мои приманки, За туманной, за звездою, Унесись ты без оглядки. Я ж, разбитое корыто, С грудью в клочья, Возвращусь к своей старухе Тёмной ночью... Серебряный век Теперь я миру — чужеродный камень, В своём унынии не понят и осмеян, И не взойдут над побледневшими холмами Те плевелы, что я когда-то сеял. Теперь он сам — бетонная рабыня Нависшей металлической короны, Не видит, что ветшает в чёрном дыме, И грязной кровью наливаются рубины. А я — провал в кармическом строю — Устал бесчестить двойственные вехи, На берегу огня я вам спою Свою печаль Серебряного Века... Где ты, ушедший в грохоте машин? Где ты, мелькающий фонарными слезами? Дай счастье для потерянной души: Увидеть мир закрытыми глазами... Вдова Вдова в объятьях коньяка, А комната без окон, Но в царстве чайного стекла Уже не одиноко, И боль потерь одним глотком, Как снег весенний, тает; Мечты — теперь и об одном, О том, что дым скрывает, А состраданье за стеной Так тихо-тихо стонет, Как будто в выдохе одном Оно вот-вот утонет. Теперь в подругах: тишина, Глухое горе и тоска, И глаз пустая глубина Маркиза Коньяка... Венера Тот храм был весь из тонкой тины слов, Тенями падали химеры на Распятье, И ангел крал Спасителя в объятья, Холодные, как чистое стекло. Надменный жрец покинул свой предел, Узорный серп вложив в опаловое ложе, По фрескам, по святой дрожащей коже Стекали слёзы раскалённых мессой тел. Сквозь небо купола сочился светлый луч, Густой, как пыль, прозрачный, как апостол, На тусклый пол, что, высечен из кости, Казалось, трепетал бескрылой стаей луж. Там, в тишине неправедных молитв, Встречая ночь, теряя смерть и веру, Покоилась прекрасная Венера, Оправленная острой сетью бритв. Так вкрадчиво дыханье декабря Ласкало брошенные рядом с ней меха, И агнцы в кровавых кружевах Подчёркивали святость алтаря. Анкор, ещё анкор! Лицом в песок, ногами по проспекту, Глазами в тёмные очки вцепившись, я, Как основатель никому не нужной секты, Вещаю тщетность отскрестись от бытия. Одни смеются, а другие бьют с размаху, Ни тем, ни этим не нужны мои слова, Анкор! Ещё анкор, идущие без страха, Allez, пока не лопнет голова...
